Внести в избранное зеленоград онлайн Регистрация на Форуме Зеленограда   
Работа в Зеленограде Декор дома. Стол для пикника
Городские новости:
ГОРОДСКИЕ НОВОСТИ   
СОБЫТИЯ
ОБЩЕСТВО
ЭКОНОМИКА
ТРАНСПОРТ
НЕДВИЖИМОСТЬ
ИНТЕРНЕТ
ОБРАЗОВАНИЕ
ЗДОРОВЬЕ
НАУКА И ТЕХНИКА
КОНСУЛЬТАНТ
   МУЗЫКА
   СПОРТ
   КИНО И ТЕЛЕВИДЕНИЕ
   ПУТЕШЕСТВИЯ
   ИГРЫ
   ЮМОР
   ПРОЗА
   СТИХИ
   ГОРОДСКАЯ АФИША
   РЕКЛАМА
ГОРОДСКАЯ АФИША
ТОП ПОПУЛЯРНЫХ СТАТЕЙ

Власти города решили составить список опасных животных, которых будет запрещено держать...


Весенний открытый чемпионат Зеленограда по кроссу с препятствиями пройдет 20 мая 2017...


Каталог сайтов Зеленограда

 
СПРАВОЧНИК ЗЕЛЕНОГРАДА:
   - МАГАЗИНЫ, ТОРГОВЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ
   - НЕДВИЖИМОСТЬ
   - СТРОИТЕЛЬСТВО, ОТДЕЛКА, РЕМОНТ
   - КОМПЬЮТЕРЫ, СВЯЗЬ, ИНТЕРНЕТ
   - АВТО, ГАРАЖИ, ПЕРЕВОЗКИ
   - ОБРАЗОВАНИЕ, ОБУЧЕНИЕ
   - МЕДЦЕНТРЫ, АПТЕКИ, ПОЛИКЛИНИКИ
   - ОТДЫХ, ПУТЕШЕСТВИЯ, ТУРИЗМ
   - СПОРТИВНЫЕ КЛУБЫ
   - РЕСТОРАНЫ, КЛУБЫ, КАФЕ И ПИЦЦЕРИИ
   - КИНОТЕАТРЫ, ТЕАТРЫ, ДК
   - ПОЛИГРАФИЯ, РЕКЛАМА, ФОТО
   - УСЛУГИ БЫТА, ГОСТИНИЦЫ
   - БАНКИ, ЮРИДИЧЕСКИЕ УСЛУГИ, СТРАХОВАНИЕ
   - БЕЗОПАСНОСТЬ
   - ПРОМЫШЛЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ
   - ИСПОЛНИТЕЛЬНАЯ ВЛАСТЬ, ГОР. СЛУЖБЫ
   - ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ, СМИ
 
ПОИСК ПО СПРАВОЧНИКУ
ДЕТИ
РЕКЛАМА
РЕКЛАМА
Здоровый сон - здоровый цвет лица
На главную > проза

2013-02-18

Соцсеть: Вступайте в нашу группу Вконтакте

Александр Моренис. Миниатюры

Встреча.

 

Я ее заприметила еще в помещении автовокзала, у кассы. Подумала: знакомое лицо, но не черты, а выражение. Откуда-то я знаю эту женщину, но откуда? И уже в маршрутке, бегущей в наш городок, вдруг осенило: а не Юлия ли это, одноклассница моя?
Она? Нет, все ж не она. По той хотя бы причине, что не может быть эта пожилая морщинистая женщина моей ровесницей. И все же она, Юлия. Но как изменилась… Именно про такое говорят: разительно.
Слышала, она долгое время была в Греции, на заработках. Или в Испании. Или там и там. Неужели греческий климат (или иберийский) так плохо воздействует на внешность... Жара… Да, там летом, считай, пекло. А еще изматывающий труд. Хотя, вряд ли такой уж изматывающий... Все ж Европа, двадцать первый век. Кстати… По телевизору видела - там красивых женщин очень, ну очень не мало. Красивых, моложавых, ухоженных. Причем, не только в среде аристократической, но и в рабоче-крестьянской. Можно предположить, что они - испанки да гречанки – на каком-то генетическом уровне приспособились к жаре, и их кожа не сморщивается от солнца так сильно, как у оказавшихся там северянок. Как у нее, у Юлии. О господи, словно трещины на выжженной солнцем почве. Ладно, надо бы подойти, поздороваться, заговорить, а то неудобно как-то, - в одном классе как-никак учились. Только осторожней, чтоб только не дать почувствовать – словами, мимикой, - как она изменилась, поплохела.
Ох, время, время, как меняешь ты людей. Хотя, не всех. Кого-то вообще не меняешь, или самую малость, а кого-то - даже в лучшую сторону...
Или все же не она?
- Простите, вы Юлия? – над сиденьем чуть склонившись, обращаюсь к женщине.
- Юлия, – кивает женщина. – А вы… - смолкает, вглядываясь мне в лицо.
- Юлечка, ты что, не помнишь меня? В одном классе учились.
Женщина глядит на меня пристально, пытается вспомнить, это у нее не сразу, но получается.
- Галя?
- Ну да, Галя, - улыбаюсь в ответ.
- Ой, Галя, - машет головой, - как ты изменилась. Тебя и не узнать…
 

Бедный нос.

 

А ведь драку можно было избежать, просто не ввязываться в перепалку с теми идиотами. Жаль, конечно, что мысль эта здравая посетила меня уже в больнице, после операции.
Ввязался. Их двое. Один из них вцепился в мой реглан, потянул на себя, и тот оказался у меня на голове; второй треснул по реглану, видимо, ногой или кастетом, и прямо в нос. Внутри головы что-то взорвалось, разорвалось, разлетелось ослепительными искрами. Кровь полилась струей в палец, так из крана течет вода. Те двое, увидев лужу, дали ходу. Льется кровь, и льется, лужа подо мною все шире и шире, - ну все, думаю, помру сейчас от потери. Но нет, в какой-то момент краник оказался… не то, чтобы перекрытым, а прикрученным - струя стала значительно тоньше. Сознание, оставаясь на удивление ясным, явило мысль: срочно в больницу.
У обочины - целая вереница тачек. Да только не берут: один водила, глянув на мою залитую кровью физиономию, молча мотнул балдой – нет, мол; второй, правда, одарил объяснением: «Ну как же мне тебя брать, ты ж мне весь салон замараешь». Отказал и третий, гандон штопаный, гад примороженный. Четвертому я назвал сумму где-то втрое больше номинала, заверил, что ничего не испачкаю, и он, как бы нехотя, согласился. «Только ты это… ты как-то поаккуратней, чтоб мне после тебя не вымывать».

Пока, прикрывая лицо платком, шел к машинам, и потом переходил от одной к другой, ощущал на себе сочувствующие взгляды прохожих. Ни один, однако, не остановился. Сердобольная женщина в платочке, с кошелкой, воскликнула: «О, господи-боже, да что ж это такое творится!» Ей поддакнул немолодой дядечка: «Посередь дня так избить человека … И откуда в них столько злости».
Далее, в коридоре перед дверью приемного кабинета я выслушал монолог санитарки.
- Ото тильки вымою, так знову позалывают, - пожаловалась она непонятно кому (а может, мне?).
Ну вот, сейчас мне только выражать сочувствие бедненькой труженице здравоохранительной отрасли, объяснять ей, что не заливать пол возможности как бы не имею.
- Ото тильки протрешь, обязательно придут и понапачкают, позалывают. Ну шо такое… Нияких сил немае.
Это она обо мне во множественном числе, или, в самом деле, после каждой протирки обязательно является кто-то с переломанным носом и заливает выдраенный пол?
В приемном кабинете я подошел к малому зеркальцу над умывальником, глянул на себя… о боже: кожа на носу разверзнута, под ней белеет осколок кости, сам нос здорово прогнут в сторону - был прямой, стал дугообразный. Верхняя и нижняя части лица – мои, середина – как бы чужая. Ну, блин!
Далее мужчина в белом халате (врач или кто он там) наложил на рану чем-то смоченный прямоугольник бинта и стал задавать мне вопросы, записывая ответы в тетрадь: кто я, где живу, где работаю, еще что-то, еще что-то. Ну что ж, сказал, закончив опрос, можете подниматься в отделение.
Вот наконец тот, кто нужен - отоларинголог. Молодой, лет под сорок, высокого роста, на лбу косая челка, на щеках модная щетина. Располагающий вид.
Приподняв марлевый прямоугольник, вгляделся в то, что под ним, что-то про себя прикидывая, поводил ртом и носом. Что, интересно, означает эта мимика?
- Ну что ж, - вымолвил наконец, - завтра утром на рентген.
- Завтра? Я думал сегодня, сейчас.
Вновь врач вгляделся в рану. Забормотал:
- Сейчас… Сейчас… Думали сейчас…
- Доктор, дорогой, может, организуем, а? Может сейчас, а?
- Сейчас, говорите…
Подвел меня к лампе, снова вгляделся.
- Сейчас…
Повторы, повторы - что они означают? Видимо, следует самому проявить инициативу.
- Я заплачу, сколько нужно. Скажите, сколько?
Врач выдержал небольшую паузу и назвал сумму.
- Хорошо, я звоню жене, она сейчас привезет.
- Но это только мне.
- Ну да, вам. Разумеется, вам, кому ж еще...
- Еще анестезиологу.
- Ему сколько?
Врач назвал сумму чуть меньшую.
- Это все, больше никому? Так звоню жене?
- Звоните, - кивнул врач.
Примерно через час я лежал под общим наркозом, и перед внутренним взором приятнейшие пятна пастельных тонов мягко перетекали одно в другое. Схожую картину, возможно, видит плод во чреве матери и расставаясь с ней, входя в жизнь земную, рыдает во весь голос.
 


В кулуарах.

 

Ситуация напряженная, очень: по очкам идем вровень, а до конца чемпионата два тура… два или три, сейчас уже точно не помню. Соперник сильный, а победить нам его - обязательно. Помнишь, песня даже такая была, давно: «Нам победа, как воздух нужна». Ну да, конечно, помнишь, ты ж уже, считай, пенсионерского возраста. Раньше много песен хороших было – и жизненных всяких, и торжественных, и смешных.
Короче, судьей на тот матч - москвич, а москвичи - они самые хваткие, они – ого! – всегда по максиму брали… по максиму-му. А то и выше. Что ты хочешь – столица. Песня даже была, помнишь: «Дорогая моя столица, золотая моя Москва».
Короче, побеседовали наши представители с этим москвичом - он свое, наши свое, он свое, наши свое, ну, типа торга, - сошлись на сумме четыре тысячи. Это по тем временам большие были деньги, очень большие. Тогда средняя зарплата была – ну инженеры там, учителя всякие, тренеры в ДЮСШ – рублей сто десять – сто двадцать в месяц. Ну ты это знаешь, застал.
Все, дело сделано, деньги ему вручены, потом, как положено - в кабак. Мы ж не селюки какие, в чемпионы страны метим. А чемпион страны – это многое: игры на европейский кубок, заграничные поездки, премии, валюта… Валюты мизер, правда, не как сейчас, но все же… Короче, много полезного. В кабак идем втроем: я, администратор команды Михаил Давыдович, ну и этот, судья московский. А почему меня в таких случаях посылали – вот почему: потому что я мог… ну, как сказать… мог прилично выпить, и на спортивной форме это не отражалось. На тренировке на следующий день помотаюсь, помотаюсь хорошенько, пОтом выгоню пары, и опять я в форме.
Время то было, скажу тебе, совсем другое, не то, что нынешнее. Песня была даже такая, душевная: «Я помню время, время золотое». Про то самое время песня. Вот уж точно: золотое. Мы тогда и выпить могли, и ночью недоспать – за нами девчата табунами бегали, – и играть при этом могли. И неплохо, вроде бы, играли. Собирали полные трибуны, куда больше, чем нынешние собирают. А тренировались – знаешь сколько? - три раза в неделю. Честно говорю: три раза в неделю. Редко когда - четыре. Это сейчас они, как роботы с аккумуляторами в заднице, два раза в день, без выходных, и все на износ, на износ. Сколько раз уже бывало, что прямо на игре – раз! – хлопнулся на газон, и готов. Да вот совсем недавно, в итальянской премьер лиге – окочурился. И у нас, тоже недавно, по телеку показывали – хоккеист погиб. Нагрузки бешеные, сердце не выдерживает. Правда, и деньги им совсем иные платят. У нас деньги были – не буду скрывать - хорошие, очень даже, а у этих, у нынешних – ну просто громадные.
Короче, идем в «Динамо». Ох, какой прекрасный был кабак, ну ты должен помнить. Замечательный. Нас там всегда очень любили, встречали, как родных. Директором ресторана, там был… как его… толстый такой, всегда улыбался, звали: Андрей… Андрей… нет, отчество не вспомню… ну неважно. Большим болельщиком футбола был, всегда сам к нам подойдет, спросит, чего желаем; поварам, официантам объяснит – что и как... Самая лучшая еда - нам, водочка - экспортный вариант - нам… В меню чего-то нет, чего-то этакого, а у нас, на столе нашем - есть. Рыбка, например, не наша, импортная… Сидим, значит, пьем, едим, беседуем… Все чинно – благородно, и вдруг москвич этот как заорет на весь кабак:
- Братцы, - орет, - друзья вы мои душевные, я этих блядей – я вам обещаю - за пределы ихней половины не выпущу.
Мы ему:
- Тише, что ты, в самом деле! Люди же вокруг. Тише!
А он:
- Да при чем тут «тише»… При чем тут «люди»… Что мне эти люди… Просто поверите, братцы, люблю я ваш город, всей душой. Всегда к вам еду с удовольствием, даже когда просто так, забесплатно.

Короче, выпил человек, растрогался. Москвич, ну… Мы ему отвечаем, тихо, корректно:
- Спасибо, мил человек, нам очень приятно все это слышать, но ты как-то, пожалуйста, потише.
А он еще рюмаху накатил, еще одну, и опять во всю глотку:
- Я этих блядей за пределы ихней штрафной не выпущу. Вся игра будет в пределах ихней штрафной. Вы у меня будете чемпионами, это я вам обещаю.
Люди стали оборачиваться, кто-то уже пялится на нас откровенно. Хорошо, что тогда еще мобилок не было, а то б точно - записали. Что делать, как ему рот заткнуть? И тогда администратор наш, Михаил Давыдович, - умнейший был мужик, спокойный такой, но если вдруг что – быстренько придумает то самое, что надо, - ну так он бегом к ансамблю. Бежит, и по дороге из кармана уже купюры тянет. Вручил им, говорит: давайте, хлопцы, без перерывов, и чтоб как можно громче. Ну а те свое дело четко знают. На полную как грохнули - заглушили москвича напрочь: тот только рот раскрывает, а что говорит даже мы – рядом сидим - не слышим… Короче, замяли инцидент. Вернее, заглушили.
- Ну а матч? Матч - как, выиграли?
- Ну конечно, что за вопрос, я ж говорил: он деньги взял.
- Взять-то взял, ну а если б… а если б так случилось, что противник гораздо сильней вас, и игра б у него пошла, а у вас не пошла… и забил бы он вам больше, чем вы ему…
- Ну что ты такое говоришь! Как это - он нам больше, чем мы ему… И причем тут сильней – слабей… Я ж говорю: он деньги взял. А значит отвечает. Что ж тут непонятного?
- Честно говоря, не совсем понятно.
- Ну ты это… Ты прям удивляешь меня. Взрослый человек, пенсионерского уже возраста, а самое простое не поймешь. Он же деньги взял, четыре тыщи рублей, большие деньги. А если взял, значит все, дальше уже его проблемы. Ну теперь понял?
И хоть в ответ произношу вроде как утвердительное «угу», но все равно не врубаюсь: а если б те оказались сильней, а если б голов натыкали больше…


 

 

Урок на будущее.

 

Мы работали в одном цеху, но на разных участках – я на монтаже, он на ремонте. Встречаясь, обменивались лишь кивками, да и то не всегда: если взглядами пересечемся – поздороваемся, не пересечемся – не поздороваемся. Ни малейшего интереса – ни у него ко мне, ни у меня к нему. И вот однажды он подходит ко мне, тянет руку:
- Привет, Рустам, у меня к тебе дело.
Надо же, думаю, имя мое знает. А я его – нет. Кажется, Коля. Хотя не уверен.
- Привет, Коля. Какое дело? - Я не Коля, я Сергей. - Извини, Сергей. Какое дело? – Он несколько секунд молчит в поиске нужных слов, наконец выдает: - Короче, так: я с женой погавкался, мне бы денек – второй где-то перекатоваться.
Сказал и смолк. А я понять не могу - на хрена мне эта информация, как мне на нее реагировать... Молчу, жду продолжения. Дожидаюсь.
- Тут ребята сказали мне, что ты сам живешь, совсем один, в своей персональной хате. Посоветовали к тебе обратиться. Ты как? - Что «как»? – спрашиваю, хотя уже понимаю, к чему клонит собеседник. – Ну, как насчет того, чтоб у тебя денек-второй перекатоваться. – И кто ж это посоветовал ко мне обратиться? – Да не все равно кто посоветовал, - хмыкает Сергей, - добрые люди посоветовали.
Ну да, добрые за чужой счет. У нас таких много. Нет, чтоб свой кров предложить…
- Так как, получится - на пару деньков?
- На пару дней, говоришь… А потом куда?
Вновь смешливая гримаса, словно вопрос мой - чепуха какая.

- А потом – у меня есть куда, ты не волнуйся, Рустам, это уже не твои проблемы.
Не мои они и сейчас – думаю. Но не озвучиваю. Прикидываю, как ответить.
Произойди это ныне – по прошествии нескольких лет, – сразу б, без раздумий отказал. Жизнь научила: сразу откажешь – нормально, ни малейших обид (а даже если обида – плевать на обиду), если же сразу не сумел, то потом без осложнений не обойтись. Но это сейчас я такой грамотный, а тогда - тогда не знал простейшего. А более всего боялся показаться жлобом. Причем, не столько перед людьми боялся, сколько перед самим собой. Возрастной – скажем так - комплекс.
- Ладно, если пару дней, то поживи. Только знаешь, матраса нет у меня, есть только подстилка поролоновая. Устроит?
И опять усмешка, словно я глупость сморозил.
– Рустам, что ты, в самом деле, я ж не женщина. Ты вообще - это так, на будущее, - ты за меня сильно не беспокойся, я человек ко всему привычный.
Малой горсткой фраз обменялись, а уже хреновое у меня о нем... Даже где-то в дальнем подчерепном закоулке успела вспыхнуть мыслишка: зря я, зря даю ему добро. Но мыслишку эту скверную я живо отогнал: просит человек – нехорошо отказывать. Нехорошо, потому что... Потому что… Так и не смог ответить себе – почему нехорошо. А, кстати говоря, он и не просил … Ни малейшей просительной интонации во фразах его не было, говорил так, словно речь шла о сущей ерунде, о такой малости, которая… ну… которая просто не стоит того, чтоб о ней в просительном тоне. Типа: дай сигарету. Или: помоги столик перенести в соседнюю комнату, одному не с руки. И еще в тоне его разбитном как бы само собой подразумевалось: сегодня ты мне это мизерное одолжение, завтра - я тебе. Мы ж как-никак почти коллеги, в одной конторе трудимся, должны друг другу по мере сил и возможностей...
В первый же день под одной крышей… под моей крышей… я утвердился в той самой мысли, что промелькнула сразу: глупо было давать ему согласие. Расселся хмырь примороженный перед телеком, в руке пульт, и щелкает, щелкает, остановится на чем-то, меня даже не спросив: нравится мне - не нравится. А мне, между прочим... Совершенно, ну совершенно разные у нас вкусы: что по нраву ему, то мне – словно пальцы в дверной проем. Ладно, думаю, пару дней нужно потерпеть. Перетерплю.
Позже он закурил на кухне, и я попросил его выйти на улицу. В ответ он хмыкнул удивленно:
- Ты чего, Рустам, спортсмен что ли? Это только спортсмены да женщины, да и то не все…
С силой потер я прошелся пальцами по подбородку: спокойно, приказал себе, только не ввязывайся в дискуссии.
А ночью он храпел и кашлял надрывным кашлем давнего курильщика. Я от всего такого давно отвык, заснуть толком так и не смог. Засну – проснусь, опять засну – опять разбудит меня. Гляжу в потолок, лунным светом подсвеченный, и думаю: если впредь кто-то… да кто угодно что-либо подобное попросит – ни за что не соглашусь. Без смущений, без объяснений - нет, и точка. Ладно, утешаю себя мыслью, всего две ночи перетерпеть. Точнее, одну. Одну уже, можно считать, перетерпел.
Однако, за вторыми сутками последовали третьи, за третьими четвертые, за четвертыми… И никуда, смотрю, Сергуня сваливать не собирается. Вечерами зароется на кухню, суп какой-то – большую кастрюлю - варганит, картошку жарит. А еще двойной крючок к стене притулил - под курточку свою и пиджачок. Обживается, одним словом. Была хата моя персональная, превратилась в общагу.
Да, думаю, ловко он меня сбил тогда, на мой вопрос о том, куда после двух суток переедет, прореагировав усмешечкой своей скептической: «…есть куда, не волнуйся…». Мол, чепуховое это дело – перебраться куда-нибудь. Мол, не ты ж один такой, что жилплощадью готов с коллегой поделиться, валом таких.

- Сергей, как бы тебе сказать… Мы, помнится, говорили о двух днях. – В смысле? – Что, не по-русски говорю? Мы договаривались, что ты двое суток у меня пробудешь, а потом уйдешь. - Ну… - Что «ну»? Ты говорил: «пару дней», а уже неделю живешь. – А ты что, считаешь? – Слушай, прекращай! К тому же мне нужно… - Что тебе нужно? – Мало ли что... – А все-таки - что нужно? – Сережа, мне многое нужно! Долго перечислять. А если коротко, то мне нужно, чтоб ты… извини, но... чтоб ты освободил хату.
И тут Сержик взорвался.
- Мне некуда идти, понимаешь! К жене возвратиться мне – никак. Я к ней просто не могу. Я ей сказал, когда уходил: не вернусь, никогда. А больше некуда. У меня в этом городе – никого. Те, с которыми работаю – они при женах, при детях, при матерях… Ни одного больше такого, чтоб как ты – сам чтоб жил.
Ну дает! Некуда ему… А мне-то что, мне какое дело? Твоя семейная жизнь, конфликты с женой – твои проблемы. В конце концов, ты мне не родственник. И даже не друг. И даже не приятель. Никто.
- Ладно, Сергей, отвечу, что мне нужно. Из-за тебя, из-за твоего присутствия я не могу привести сюда девушку, с которой я… с которой мы… как бы сказать… Короче, у меня с ней очень серьезно.
Залито краской лицо, во рту дымящая сигарета - выскочил на улицу. Ах-ах, обиделся. Куда там…
И пока он курил на улице, я облек в простые слова то, что понял ранее: сам он, без моей помощи, не уйдет. Никогда. Так и будем жить – мужским общежитием. Мини казармой. График дежурств по кухне на стену скотчем прицепим, график по уборке помещения …
В общем, мне следует… А что следует? Вышвырнуть его? Нет, вышвыривать человека из своей квартиры – нехорошо, стыдно. Но что ж тогда?
А вот что.
В своей простецкой манере он перещелкивал программы в телеке, когда, позвонив, ворвалась в квартиру Вера. Повинуясь направлению моей руки, проследовала на кухню.
- Рустам, меня это не волнует, - перекрикивая меня, а заодно и телевизор в комнате, заголосила она. – Товарищ – не товарищ, меня это не вол-ну-ет! Ты мне обещал. Еще неделю назад обещал. – Но я ж не знал, Верочка, я не мог знать, что у меня… что у него такая проблема возникнет. Ему, знаешь, просто некуда. – Ах, некуда… Некуда ему... А я здесь как бы лишняя - да? – Верочка, милая, ну что ты, в самом деле… - Что - Верочка? Что? В общем, так: завтра я со всем своим гардеробом – к тебе. – И в ответ на мои робкие возражения: - Рустам, давай не будем. Никаких отговорок! Завтра вечером я у тебя. Со всеми вещами.
Сильно, очень сильно. И тут главное не переиграть, не перегнуть палку. Жестом ладоней я показал: достаточно, и, понятливо кивнув, Вера вскоре ушла. Ай да Вера, - прям талант. Прям эта, как ее… Считалась самой великой драматической…
- Серега, ты слышал?
– Конечно, слышал. Весь дом слышал крик ее. Не пойму только, чего это ты ей позволяешь с собой в таком тоне… Я б никогда такого не позволил, никому.
Ну что ж, причина, чтоб вспылить.
- Слышишь, ты! Ты оставь при себе свои советы, с кем мне и в каком тоне… Это, между прочим, моя девушка, у меня к ней, если хочешь знать, чувства…
Он понял, что ляпнул не то. Попробовал на попятный, стал бубнить что-то, бубнил, бубнил, кажется, приносил извинения, но гнев мой праведный остудить так и не сумел.
- Значит так, дорогой мой: сегодня ты спишь еще здесь, а завтра на работу - со всем своим скарбом. И сюда не возвращайся. Можешь прям сейчас начинать собирать сумочку.
Утром, с сумкой в руке, на секунду притормозив в дверном проеме, Сергей сказал:
- Хреновый ты мужик, Рустам. Чтоб человека вот так – на улицу… Хреновый.
Я смолчал.
Сволочь, конечно. Но и я хорош… Так мне и надо.

Если до того случая, встречаясь в цеху, мы коротко здоровались, то после – ни за что. Даже если случайно пересекались взглядами.
 Два конфликта - близнеца.

 

В метро.

 

Чем выше плотность толпы, тем выше градус нервозности. В метро, в час пик, когда не то, что повернуться, вздохнуть – непросто, нервы людские на пределе. Без эксцессов - никак.
Кто-то кому-то, наступив на ногу, не принес извинение (или извинился, но не в тех выражениях, которые могли б удовлетворить пострадавшего); кто-то не пожелал чуток сдвинуться – вот принципиально не сдвинусь, принципиально; кого-то попросили убрать локоть в сторонку от лица, а он – ни на миллиметр, тоже принципиально. Причин для конфликта - множество. Впрочем, и отсутствие причины – уж никак не причина, чтоб не поругаться – не погавкаться. Было бы желание… И не обязательно обоюдное.
Двое мужчин, разновозрастных. Одному лет шестьдесят, он энергичен и громкоголос. На голове шапка-ушанка из дорогого короткошерстого меха - по чиновничьей моде деньков давних, советских. Второй – на глаз – вдвое моложе. Из пролетариев, но не из тех, что горды и свободолюбивы, и рвут гранитные цепи гранитными мускулами, нет, этот иной. Роста ниже среднего, комплекции средненькой, одежка – скромней не бывает, к затылку сдвинута вязаная шапчонка.
Не известно, по какой причине началась склока, но наверняка зачинщиком ее был ветеран. Затеяв, тут принялся ее раскручивать - негодующими фразами, все повышающимся тоном. Смущенный всеобщим вниманием, работяга в ответ лишь бубнил одну и ту же - на разные лады - фразу: «Ну чего ты… Ну чего ты… Ну чего ты орешь…».
- Развелось вас, хамов! – гремит ветеран. – Со своими, понимаешь, порядками… Только знай: общество ваше хамство не потерпит!
- Да ты чего, папаша, - шелестит гегемон, - что ты разошелся, я ж тебе – вообще ничего.
- Какой я тебе папаша! Папаша… Сопляк! Не смей со мной таким тоном… Уважай старших. Общество уважай, в котором живешь.
И далее, далее, в подзабытом ныне стиле напористой коммунистической демагогии. Очень эффективный стиль: я и все, кто вокруг меня, – мы едины, мы – общество, у нас общие цели, общий враг. Обеспечена поддержка масс, минимум - невмешательство. Дискуссии с крикунами такого толка, попытки втолковывать им что-то с позиции логики – пустое. Громким многословьем они в лепешку расплющат любые возражения, пусть хоть самые логически выверенные.
Мужичок в вязанке хлопает растерянно глазами, не знает, как быть - что делать. Ответить руганью на ругань? – откровенно проигрышная позиция. Промолчать? Ретироваться? Да, пожалуй, самое правильное – отступить. Да вот некуда. Места для отступления – нет.
Нерешительность работяги, пассивность окружающих стимулируют агрессивный пыл пенсионера, он толкает оппонента в грудь.
- Народ не станет терпеть твои выходки, хам.
И этот выпад без ответа. Разошедшийся пенсионер норовит еще раз пхнуть мужичка. В неловкой попытке отмахнуться, тот касается пальцами меховой шапки агрессора, и шапка слетает на пол.
- Ах, ты еще руками!
Коротко тычет кулаком в скуластое лицо, попадает в нос. Из носа резво сбегает тонкая струйка. Кричит:
- Пожилого человека бить – да где ж это видано!

Растерянный, деморализованный, мужичок елозит тыльной стороной ладони по лицу, размазывает кровь по щеке.
– Да прекращай ты! Отцепись…
- Матом! В общественном месте!..
И вновь бьет в лицо, и вновь голосит:
- Не потерпим! Всегда ставили на место хамов, и сейчас поставим!
В дикой природе у каждого животного свое оружие: у медведя – сила, у лисички – хитрость, у ежа – колючки, у хищной птицы – твердый, загнутый книзу клюв. У змеи – яд. Хорек же, маленький, с виду безобидный, но такой запах испустит, что ни волк, ни лисичка, ни медведь не приблизятся.
Ну вот, наконец, остановка. В открытую дверь вываливается народ, вместе со всеми - избитый, опозоренный мужичок. Агрессор провожает его взглядом злобным, хмурым, однако, в глубине зрачков явственно проглядывается радостная искорка победы.
Поезд трогается. Ветеран поднимает шапку с пола, отряхнув, водружает на голову. Ни малейшего смущения. Громко обращается к окружающим:
- Ну и народец – никакого почтения к пожилым людям, к обществу. Куда мы только идем? Куда придем мы?
Ай да хорек! Бить и одновременно представлять себя потерпевшей стороной, бить – и взывать к совести. И ко всему прочему - приплетать общественный интерес. Тактика сволочная, но, нельзя не признать, эффективнейшая.
Разумеется, никто агрессору - ни слова, ни полслова. Ни во время стычки, ни после. Ну его к черту, с таким свяжись - неприятностей не оберешься.
 

 

В детском садике.


 

 

Детский сад – шоколад – макароны - мармелад. Ни на секунду не смолкающий шум – гам, крики, взвизги. Закрытые окна, духота. Плотные запахи кухни и туалета. На полу, на ковре хаотично разбросанные игрушки.
- Вовка, отдай мне мой кубик. – А почему отдавать тебе кубик, это мой кубик. – Нет мой. – Нет, это мой кубик. А ты бери себе другой кубик, вон их сколько на полу. – А мне нужен этот кубик, это мой кубик с оленями, я вчера с ним игралась! – А сегодня, Ирочка, это уже не вчера, сегодня я его первее тебя взял. – Ну и что, что первее. Все равно это мой кубик. – Нет мой. - Вредный ты, Вовка. Ты жадный и плохой, вот кто ты. - Сама ты плохая, Ирка. – Ты дурак, понял ты кто! - Сама дура!
- Нелли Ивановна, Нелли Ивановна! – бежит Ирочка к воспитательнице. - Нелли Ивановна, а скажите Вовке, чтоб не обзывался. Дурой меня обзывает. – Это какой Володя – Остапчук? – Да. Он дурой меня обзывает, и кубики всегда у меня забирает. – Володя Остапчук, - перекрикивает Нелли Ивановна детский гвалт, - ну-ка подойди ко мне. - Володя, что это ты что Ирочку обижаешь? – Я ее не обижал, это она сама. - А кто ее дурой называл? Кто забирал у нее кубики? Ну-ка отдай ей ее кубик.
Володя насуплен, голова опущена, в руках кубик, который отдавать не хочется, но – никуда не денешься – придется. Бормочет что-то в нос.
- Как? Громче говори, я в этом гаме плохо тебя слышу. – Это мой кубик, - говорит Володя. - Я его сегодня первее всех взял. – А Ирочка говорит, ты его у нее забрал. Кому мне верить? – Я не забирал. Она все врет. - Так! Хватит! Не знаю, кто из вас первым взял этот кубик, но ты его Ирочке отдай. Так! Я ясно сказала? Все! Все, говорю! Без дискуссий – отдал Ирочке кубик. Или хочешь, чтоб я маме твоей пожаловалась? Ну вот, правильно. И забыл. Бери любой кубик и играй – вон их сколько на полу валяется. Ну все! Все, я сказала… И нечего мне здесь по пустякам слезы лить.

 

Никифоровна.

 

Ну и пусть, ничего страшного. Ну не одарен я способностью выпить много и оставаться в норме - эка трагедия… Только это я сейчас так рассуждаю, а раньше – о нет, раньше рассуждения вид имели иной, чуть ли не драматический.

Эх молодость, молодость, с ее проблемами, ныне кажущимися такими незначительными…
Половина, ну, может, чуть более половины «взрослой» крепленого вина, а если водки, то грамм 300 - вот та скромная грань, за которой – головокруженье и некоторая потеря сообразительности. Какой-нибудь собутыльник, что на пол головы ниже меня, и комплекцией хлипче мог (может) выпить гораздо больше моего и чувствовать себя вполне. Откровенно проигрышные сравнения порождали комплекс, да, да, самый настоящий, ведь умение пить в нашей стране – такой же показатель мужественности… точнее, крутости… нет, и не крутости, крутость – это иное… короче, такой же важнейший элемент мужского достоинства, как, к примеру, в Бразилии - умение играть в футбол. И когда после очередного винно-водочного перебора меня, что говорится, выворачивало наизнанку, не могла не закрасться в голову мыслишка гаденькая, препротивная: ну и слабак же я. Думалось еще: а может дело в недостаточной тренированности? И, преодолевая организма отторжение, тренировался, тренировался, по мере сил, и даже выше сил, и вливал в себя, вливал... Но нет и нет, не являли тренировки действенного результата. В конце концов, пришло понимание: это от рожденья – оно иль дано, иль не дано. Мне – не дано, и не стоит даже пытаться изменить. Это все равно как если коротышка пожелает стать двухметровым дылдой.
Ну да ладно, когда возлияния происходили в обществе дружков - приятелей… Там, в принципе, никто меня особо не напрягал, не обсуждал в голос мою слабость. Разве что какой-нибудь тип откровенно бескультурный мог ляпнуть: Мишань, а что это ты пьешь как-то странно, неуверенно как-то…
Совсем иное дело, когда выпивка происходила в компании коллег (точнее, коллежанок, как это точнее звучит на украинском). Стол ломится от водки и хавки, за столом один слабо-пьющий мужчина – я, и одиннадцать сельских женщин, здоровущих в плане выпить и зорко следящих, чтоб не отставал от них тот самый, единственный. И не скосить, не отмахнуться, не отовраться.
Я работал в городской прачечной - обслуживал оборудование: машины стиральные, гладильные, сушильные, центрифуги. Работа – как бы точнее - специфическая: то целыми днями палец о палец не ударишь, потому как все крутится и греется – сидишь в щитовой и, не обращая внимания на грохот центрифуг, читаешь книги да прессу, - то как свалится… И тут четко выраженная закономерность: если забарахлила одна машина, то обязательно за ней - и вторая. А то и третья. И тогда – завал, катастрофа… Грязные тряпки все прибывают и прибывают, на не полном оборудовании их не успевают выстирать или отгладить, и вот уже у входа тряпья целый Монблан, а вот уже и Эльбрус двуглавый. А клиенты все вносят и вносят. Впрочем, подобные ситуации были не так уж часты. Чаще – книги да газеты с журналами. А еще возможность подрабатывать на стороне. В рабочее же время. В двух местах по пол ставки. В сумме две ставки. Не так уж и мало.
Не высший, конечно, класс, но вполне сносно. Единственное что напрягало, так это дни рождения коллежанок.
День рождения кого-то из них – это обязательно тот самый выше упомянутый стол: непомерное количество водки, еды, и ни малейшей возможности не явиться: неявкой выразишь неуважение к коллективу. А неуважение к коллективу – это… о, это страшно настолько, что даже не подобрать нужных слов. И ты вынужден явиться, а явившись, не можешь увильнуть от чрезмерного возлияния, потому как увильнуть – тоже неуважение. И тоже дюже страшное.
Особенно усердствовала в деле давления на меня заведующая прачечной, Никифоровна. Как застолье, так она ко мне словно лист банный: не увиливай, не пропускай, не сачкуй… Ну и остальные бабы, прачки да гладильщицы, ей в тон: давай да давай…
Габаритами пятидесятилетняя Никифоровна – этакая загребная олимпийской восьмерки - академички: более метра восьмидесяти ввысь, плечистая, сухопарая, громогласная. Насчет выпить – соответственно: в течение парочки часов застолья ей выдуть литр (если не больше) крепчайшей самогонки – запросто. И без особых последствий: голос, жесты, мимика по-прежнему тверды, речь тоже тверда, разве что чуток громче обычного. И все тот же строжайший надо мной контроль – чтоб не пропускал!
- Миш, ну ты, в самом деле… Ты опять сачканул… За любовь был тост, а ты его пропустил. Это нехорошо, за любовь пропускать нельзя… - На мое возражение – мол, ничего подобного - водит пальцем поперек. – Ты мне, Миша, не заливай, я все вижу. Не надо мне врать. Я – начальство, а начальству врать – запрещено. Ну как это не врешь… Еще как врешь. Пропускаешь самые важные тосты, а говоришь, что не пропускаешь. Здоровый, понимаешь, парень, а никакого уважения к коллективу. Тосты пропускаешь - один за другим.
Чуток стеклянным взглядом пройдясь по лицам присутствующих, уловив их согласные кивки и довольные улыбочки, продолжит:
- Миш, вот ты скажи мне: ты мужик? А если мужик, то и пей, как мужик, а не как птенчик. И не боись ты за здоровье свое: продукт чистейший, сделан на совесть, его самолично выгнала наша Наденька, заслуженная работница. От такого продукта ничего плохого тебе не станется – это я тебе гарантирую.
Ага, еще как станется. Знаю же, знаю: мир в какой-то момент вдруг сдвинется с места, завертится бешеной каруселью перед взором внутренним, перед взором внешним, и никаким волевым усилием не удержать его, не остановить. Но объяснять Никифоровне что-либо, просить, чтоб не нависала – пустое. Ведь обращался, и неоднократно. Просил, объяснял, что не могу я помногу, что мне скверно потом. Когда трезвая – вроде все понимает, лыбится во всю свою золотозубую ширь, обещает не нависать, но как только поддаст – какой там… Забывает.
Но вот однажды… Толи выпила Никифоровна больше, чем мог позволить богатырский организм, толи не больше обычного, но пошло как-то не так (все мы знаем, бывает такое, например, от «тяжелой» чьей-то руки), толи качество продукта оказалось не на должной высоте, но стало ей так плохо, так плохо… Даже хуже, чем мне в подобных случаях, потому как у меня срабатывает – как это звучит на грамотном медицинском языке – рвотный рефлекс, а у нее – нет, не срабатывает. Специфика организма.
Никифоровна лежала на обширном столе, где работницы складывают, собирают в стопки и упаковывают в бумажные мешки чистое и выглаженное белье, взглядом чистым и спокойным уставившись в потолок, давала распоряжения. Нет, не так, в единственном числе: распоряжение. Предсмертное.
- Мне очень плохо, - говорила она голоском тихим, настолько тихим, что как бы и не своим. - Я сейчас умру.
Одиннадцать прачек и я двенадцатый, электрослесарь, пытались ее успокоить:
- Ну что вы говорите, Никифоровна, ну при чем здесь «умру». Ну перепили – с кем не бывает. Полежите, отойдете и будете, как огурчик.
- Нет, я знаю, что сейчас умру, - спокойно возражала Никифоровна. – Передайте родным, чтоб зубы золотые повытаскивали, потому что в морге их вытащат, а потом кто там будет мертвой в рот заглядывать.
- Никифоровна, перестаньте!
- А даже если и раскроют и увидят, что вытащили, все равно не будут подымать шум – постесняются.
- Никифоровна, ну не надо, пожалуйста…
Но возражения не слыша, а, может, слыша, но понимая их никчемность, продолжала начальница:
- А если даже и не постесняются… там, в родне есть такие, что не постесняются… то все равно, попробуй потом докажи. Как доказать? В суд подать жалобу? Чтоб суд экспертизу назначил…
- Никифоровна, вы б лучше о чем-то другом. Или вообще, помолчали ли бы, поберегли силы.
- А какая экспертиза, если человек уже - два метра под землей. Нет его уже, человека. Кто там станет выкапывать, выяснять по поводу зубов…
Ну и в том же духе. Долго, тихо, монотонно.

Картина страдающей Никифоровны вызывала во мне два чувства: уважение: умирая, человек думает о близких (впрочем, позже я возразил себе: скорей всего, ей не столько важно было, чтоб зубы попали к родичам, сколько, чтоб не попали к труженикам морга), а еще злорадство: вот, примерь на себе, каково это – перепить.
А потом она замолчала – громко всхрапывая, заснула. Коллектив посовещался и вынес решение: начальство не кантовать, домой не транспортировать, пусть так и лежит до утра на столе. Заботливо подложили под голову сложенный, завернутый в чистую простыню ватник, укрыли пледом – спи, Никифоровна. Одна из прачек согласилась подежурить с ней всю ночь, в случае чего – позвонить в скорую. Откуда-то выудили домашний телефон начальницы, заставили меня, как самого грамотного, объяснить родичам, почему домой она сегодня не придет. Минуты три я думал – что соврать, но так ничего и не придумал. Позвонив, просто сказал: «Здравствуйте. Я с Екатериной Никифоровной работаю, звоню по ее просьбе. Она просила передать, что сегодня домой не придет, потому что завал на работе и требуется ее обязательное присутствие». После чего положил трубку на рычаги. Родичи не перезвонили. Ну и хорошо. Пусть сама потом отчитывается перед ними, врет, что посчитает нужным.
К следующему утру Никифоровна, конечно же, не была «как огурчик», но к полудню, «подлечившись» рюмкой-второй-третьей, более-менее вошла в норму. К четырнадцати ее начальственный глас уже полностью перекрывал грохот центрифуг.
В дальнейшем никто из трудового коллектива к эпизоду тому не возвращался, зная, что начальнице вспоминать его приятно не будет. Как бы забыли о нем, как бы не было его. Жизнь потекла в обычном ритме – в кои веки веселая, в кои веки грустная, но в основном - никакая. И все ж одно изменилось: ни разу после того случая не прицепилась ко мне Никифоровна со спиртным. Мало ли… А вот возьму, да и припомню принародно – вроде как в шутку - тот случай, со всеми его золотозубыми подробностями…
 

 

Они соврут, я совру – ну и что?

 

Французское Средиземноморье, поместье беглеца-миллиардера из России. На территории поместья зоопарк, в зоопарке специальный бассейн для бегемота по имени Патриот. Хозяин обожает Патриота, самолично потчует его морковкой. Параллельно с процессом кормления рассуждает о своей бывшей родине, о ее высшем политическом чиновничестве.
- Говорят, и говорят, это их суть – говорить, говорить, извергать широченные потоки словесной пены, цена которой – ноль. Обещают там что-то, обещают… Одно обещают, второе, сорок восьмое, сто пятнадцатое… При этом стопроцентно брешут, - они ведь с малого детства разучены правду говорить. Но люди, граждане рассейские, им как бы верят. Или не верят, но где-то в глубинах душ тешут себя надеждой: а может на сей раз не соврет… Но нет, скорей всего, и не это, и не надеются, они знают, что не на что надеяться, а голосуют просто так, по старой привычке. Потому что как бы надо. Как бы принято: если ты гражданин, то изволь голосовать. На листе бумаги поставь напротив какой-нибудь фамилии галочку… или что там, крестик, я даже не знаю… и опусти лист в прорезь ящика.
Из восьмилитрового ведерка ритор извлекает одну за другой хорошо вымытые, без ботвы морковки, закидывает в громадную пасть Патриота. Патриот громко – на весь бассейн – хрумтит, проглотив, разевает пасть в ожидании следующей единицы. Хозяин закидывает следующую, продолжает монолог.
- Обещания… Хрень полная. Ну пообещал. Ну и, конечно же, не выполнил. И что дальше? А ничего. Абсолютно. Вот к примеру: пообещаю я ему, - тычет пальцем в бегемота, - что завтра на обед он получит не морковку, а, скажем, авокадо. Целое ведро авокадо - заманчиво, правда! Я б и сам не отказался. Он аж слюнями истек от предвкушения, но я-то – что? Я пообещать - пообещал, а никаких авокадо ему не принесу. Неа… Как всегда, получит он морковку. Ну и что? Что он мне сделает? - А ничего. Да, он возмущен, негодует, про себя материт меня последними словами, но сделать мне что-то - а ничего. Ничегошеньки. Ну что ты мне сделаешь, что? – вызывающим тоном обращается к бегемоту и, не получив ответа, бросает в пасть следующую витаминную единицу. - Так и те, что у власти: обещать - обещают, а исполнять – нет, потому как уверены: за ложь не понесут ни малейшего наказания. Ни-ма-лей-ше-го, - повторяет по слогам. - Это ж не то, что, к примеру, на зоне: там – ого! – там ложь не прокатит, там совравший имеет неплохой шанс потерять мужскую – так сказать - девственность.
И отходя от бассейна с опорожненным ведерком, бросает со спины:
- Да и на хрена ему тот авокадо, он и морковкой вполне удовлетворен.
 

 

Досадно

 

- Сейчас понимаю: дурой была… Слишком честной была. Шеф мой, директор нашего филиала, он быстро скумекал – что почем, - он через пол года работы на немца уже трехкомнатную квартиру купил. А немец тот, глава здоровенной компании, он вообще-то умный, даже очень умный, но такой… как сказать… со своей спецификой. У них там все честно, ну и думает, что и у нас так же. И везде, думает, так же. Никакого контроля. А вообще-то у него денег столько, что миллион туда – миллион сюда большой роли не играет. Главное направление деятельности - международные перевозки, но не только это, еще много всякого. Кроме Германии, филиалы во всех странах восточной Европы... И в каких-то еще южно-европейских. В общем, за всем уследить сложно. Да он и не пытался.
А ведь могла. И знала как, но слишком честная была. Сейчас бы имела свою квартиру, жила б сама, отдельно от всех – красота... Как подумаю, как вспомню – до того ж досадно… Что говорить – дура. Шеф-то мой, грамотный, он сразу сообразил: ковать нужно пока горячо.
- И что, совсем-совсем ничего?
- Ну нет, не совсем не совсем. Под конец, когда уже стало известно, что немец филиал наш закрывает (он в какой-то момент решил все филиалы закрыть, кроме, кажется, польского), мы с шефом моим сели в его кабинете, поговорили по душам, в открытую, и уже на пару кой-чего придумали. Он, начальник, и я, главбух, нас двое, и больше никого - полная конспирация. Вот тогда да, тогда мне малость перепало… До того жила с двумя своими двумя в двушке, а сейчас в трешке живу. Разбогатела на разницу…
- Тоже неплохо…
- Да что там «неплохо»… Неплохо… Если б не была такой честной, если б дурой не была, я не то, что на разницу имела, а на отдельную… Начальник мой – я уже говорила, – он сразу трешку купил, а потом еще одну, кажется, двушку. И я могла. Не как начальник, конечно, - трешку и двушку, - но тоже могла б купить… Жила б сейчас отдельно, от всех изолированно.
Обидно, конечно. Ведь такого случая больше не подвернется, никогда. Да и немцев у нас со своими бизнесами все меньше и меньше. Им здесь, у нас не нравится, не-а. А с нашими делягами ничего такого не получится – они не то, что себя не позволят хоть на самую малость, они еще тебе твои кровные не доплатят.

 

Не уступить ни пяди.

 

- Здравствуйте, - кивает головой мужчина.
- Здрас-сце, - приоткрыв слишком ровные, слишком белоснежные протезы, отвечает женщина
- Какая у вас собачка симпатичная.
- И хозяйка очень даже, - тонко подмечает женщина.
- Очень милая собачка.
- А хозяйка вам что, не нравится?
- Красотка ты моя! – игриво восклицает мужчина.
- Я красотка еще не ваша, - то ли жеманно, то ли надменно тянет губки женщина.
- Нет, нет, я о собачке вашей: красотка.
- Ах, о собачке… Да, красотка. У хозяйки красавицы собачка красотка, - ловко каламбурит женщина.
- Ну такая ж славная… Собачка славная, - поясняет мужчина, чтоб опять не быть неверно понятым.
- Вы, я смотрю, неплохо разбираетесь в собаках. А в чем еще?
- Честно говоря, ни в чем особо. Да и в собаках не очень. Но ваша – просто прелесть.
- И женщины, судя по всему, вам не очень-то интересны. Угадала? – раздраженно произносит женщина.
- Очень милая собачка, – мягко улыбается мужчина. – Ну просто лапочка.
 

 



Добавление комментария

Ваше имя:

E-mail (не обязательно):

Текст:

Код:


Работа в Москве Ищите работу? - www.mosrab.ru сайт для тех, кто хочет работать в Зеленограде или в Москве

Александр Рогачев. Серый день
День стоял серый и пасмурный. Капли дождя стекали по стеклу. Солнца не было видно, все заволокли серые, непроглядные тучи. Граф Петр сидел на кожаном кресле, пододвинутом к камину. Яркие языки пламени плясали на поленьях и громко потрескивали. Был уже час дня и Петр...
Дмитрий Львов. Ночное такси
Случай, произошедший в 1979 году   Далеко за полночь, завершилась наша студенческая вечеринка. Валерка с «Барсиком», - так величали мы, еще со школьной скамьи Андрюху Амплеева, и несколько его однокурсников, с которыми он учился в московском...
Александр Костюнин. Переярки
  Морская песнь песней В Карело-Финской ССР организовано Пиндушское профессионально-техническое училище, готовящее специалистов водного транспорта. Календарь знаменательных дат, 1946 г.   Спешу на юбилейную встречу выпускников. Э-эх! От...
РЕКЛАМА: Веб-студия "ПОЛЕ ДИЗАЙН" - изготовление сайтов, интернет-представительств... подробнее
Реклама на портале:
НОВОСТИ
Частные объявления
- КОМПЬЮТЕРЫ, КОМПЛЕКТУЮЩИЕ, ОРГТЕХНИКА
- БЫТОВАЯ ТЕХНИКА
- ФОТО, ВИДЕО И АУДИОТЕХНИКА
- СОТОВЫЕ ТЕЛЕФОНЫ, СРЕДСТВА СВЯЗИ
- МЕБЕЛЬ И ИНТЕРЬЕР
- ОДЕЖДА, ОБУВЬ
- АВТОМОБИЛИ, ГАРАЖИ, АКСЕССУАРЫ
- НЕДВИЖИМОСТЬ
- ЖИВОТНЫЕ
- РАЗНОЕ
Работа в Зеленограде
- ПРЕДЛАГАЕМ РАБОТУ
- ИЩУ РАБОТУ
Знакомства в Зеленограде
- ДЕВУШКА ЖЕЛАЕТ ПОЗНАКОМИТЬСЯ
- МУЖЧИНА ИЩЕТ ПОДРУГУ
- ДРУЗЬЯ ПО ИНТЕРЕСАМ
- ВСТРЕЧИ, НАХОДКИ, ПРОПАЖИ
300 рублей легко!
РЕКЛАМА
МАГАЗИН МЕЧТЫ ДЛЯ ВСЕХ
АФИША МОСКВЫ
Афиша Москвы RSS

Каталог зеленоградских интернет-ресурсов